Перейти в начало сайта Перейти в начало сайта
Электронная библиотека «Наука и техника»
n-t.ru: Наука и техника
Начало сайта / Cтатьи / Литературное творчество ученых
Начало сайта / Cтатьи / Литературное творчество ученых

Научные статьи

Физика звёзд

Физика микромира

Журналы

Природа

Наука и жизнь

Природа и люди

Техника – молодёжи

Нобелевские лауреаты

Премия по физике

Премия по химии

Премия по литературе

Премия по медицине

Премия по экономике

Премия мира

Книги

Биологически активные

Загадки простой воды

Генри Форд. Моя жизнь, мои достижения

Парадоксы науки

У истоков дизайна

Ученые – популяризаторы науки

Издания НиТ

Батарейки и аккумуляторы

Охранные системы

Источники энергии

Свет и тепло

Научно-популярные статьи

Наука сегодня

Научные гипотезы

Теория относительности

История науки

Научные развлечения

Техника сегодня

История техники

Измерения в технике

Источники энергии

Наука и религия

Мир, в котором мы живём

Лит. творчество ученых

Человек и общество

Образование

Разное

Эпизоды из жизни

Борис Васильев

Содержание

Дубна, Шапиро, сквиды и многое другое

Копылов @ Копылов

Дмитрий Сергеевич Чернавский, Улуг Гафурович Гулямов и другие

Как стать учёным?

Дубна, Шапиро, сквиды и многое другое

В середине 90-х в издательстве Объединённого института ядерных исследований вышла книга воспоминаний о чл.-корре АН СССР Фёдоре Львовиче Шапиро (1915...1973).

Эта книга написана его учениками и другими людьми, близко его знавшими. Я не могу себя причислить ни к тем, ни к другим, так как пришёл в научный коллектив, руководимый Фёдором Львовичем, на позднем этапе его жизни и, как мне тогда казалось, уже сформировавшимся учёным – до этого я успешно закончил аспирантуру в Курчатовском институте под руководством академика И.К. Кикоина. При этом мне посчастливилось обнаружить несколько новых особенностей в поведении облучённых ферромагнетиков, так сказать, новых физических эффектов, что придавало мне некоторую самоуверенность, кажущуюся сейчас, по прошествии многих лет, не столько смешной, сколько неумной.

Однако теперь мне захотелось написать о том времени и, в частности, о Ф.Л. Шапиро несколько слов, потому что он сыграл решающую роль в моей научной жизни, определив её направленность на многие годы вперёд и закалив моё формирование как учёного. До перехода в Дубну в Курчатовском институте я работал, близко и часто активно общался с целым рядом прекрасных физиков. Например, с будущими членами Академии – Лёней Максимовым, Юрием Моисеевичем Каганом, Сашей Афанасьевым и многими другими, менее знаменитыми учёными, так и не ставшими академиками, что, впрочем, совсем не умаляет их достоинств как учёных, и ещё более как мудрых и порядочных людей, например, с Яковом Абрамовичем Смородинским, с которым я подружился позже, живя в Дубне.

Но, конечно, наибольшее влияние на меня, оно и естественно, тогда оказывал мой непосредственный руководитель – Исаак Константинович Кикоин, обладавший действительно очень широким научным кругозором и каким-то внутренне-интуитивным глубоким пониманием сложных вопросов физики.

В то время я был дипломником Физико-технического факультета Уральского политехнического института. Моей специализацией было разделение изотопов. Разделение изотопов урана – важнейший этап приготовления атомной бомбы. В пятидесятые годы эта задача решалась диффузионным методом, что обуславливало огромные размеры разделительных заводов и их умопомрачительную энергоёмкость. В конце пятидесятых в научной литературе появились сообщения о создании лазеров, и я написал курсовую студенческую работу с предложением и некоторыми расчётами по применению лазеров для разделения изотопов. Выглядело довольно заманчиво. Один из руководителей факультета – профессор П.Е. Суетин (позже ставший ректором Уральского госуниверситета) и зав. кафедрой теоретической физики проф. Г.В. Скроцкий – выдали мне направление и рекомендательные письма к И.К. Кикоину, которого они лично знали, чтобы он принял меня на дипломирование.

Исааку Константиновичу было в то время немногим больше 50. Он был Великим – академиком и дважды Героем соцтруда, Лауреатом полудюжины сталинско-ленинских премий, заместителем И.В. Курчатова по науке.

Исаак Константинович Кикоин

Рис. 1. Исаак Константинович Кикоин

Именно Исаак Константинович и его сотрудники разрабатывали методики разделения изотопов. Он был идейным создателем и научным руководителем тех заводов-гигантов Урала и Сибири, которые обеспечили страну атомным оружием. Да и без этого он был окутан легендами – ученик Иоффе, завершивший обучение в лаборатории Рентгена (учителя самого Иоффе), открыл несколько новых явлений в физике твёрдого тела и т.д. Он действительно был Физиком. За всю научную жизнь я не встречал такой ясности и глубины физического мышления, чем та, которую легко и непринуждённо демонстрировал И.К., пересказывая суть сложных исследований, которые часто путано и непонятно докладывались другими учёными у него на семинарах.

Борис Васильевич Васильев заканчивает институт

Рис. 2. Я заканчиваю институт

Меня он принял весьма дружелюбно. Выслушал про лазеры. Хмыкнул как-то невразумительно (у него вообще с дикцией были сложные отношения), потом, произнеся что-то типа «Вам, молодой человек, нужно учиться заниматься наукой», отправил меня в существовавшее при его департаменте небольшое научное подразделение. Позже я узнал, что для лазерного разделения создан специальный отдел, и мне тогда стало обидно, но сейчас я ему глубоко благодарен, что он спас меня от участи заниматься прикладной технологией, привив любовь к фундаментальной физике.

После того как я отдипломировал и окончил институт, И.К. оставил меня у себя в аспирантуре. Несмотря на загруженность государственно важными делами, он был вполне доступен для меня как аспиранта, что позволяло заниматься наукой без существенных мешающих проблем. Я бы даже сказал, что условия были в каком-то смысле тепличными, потому что постоянно чувствовалось его доброжелательное отношение и заинтересованная готовность обсуждать (мои!) научные вопросы. Позже подобную заинтересованность святой наукой я встретил, пожалуй, только у Б.М. Понтекорво.

Однажды после традиционного вечернего рассказа о научных результатах, я сказал И.К., что полученные данные требуют моего более детального теоретического обдумывания, но он пресёк мою попытку переквалифицироваться в теоретики, пошутив: «Вы же понимаете, что это дело не для настоящего мужчины. Посмотрите на наших теоретиков. Неужели Вы хотите стать таким же?» Действительно, многие теоретики были на вид весьма невзрачны, а сам-то он был хорошо сложён при своём 2-метровом росте.

Но время учёбы в аспирантуре скоро истекло и тут обнаружилось, что у меня нет московской прописки. Думаю, И.К. мог бы решить эту проблему, но я постеснялся его просить об этом, тем более что в Средмаше мне предложили на выбор с десяток мест в подмосковных научных институтах. Среди них был и Объединённый институт ядерных исследований в Дубне. Я знал, что Я.А. Смородинский там совместительствует. Поговорил с ним и принял решение устраиваться туда. Немаловажно было и то, что ОИЯИ давал мне сразу квартиру.

После перехода в Дубну я попал как бы в некий вакуум. Из всех знакомых – один Я.А. Смородинский, который бывает там наездами. Правда, часто он вместе с женой прямо с поезда заходил к нам в гости передохнуть. Мы жили возле вокзала, а Смородинские – в коттедже на другом конце города. Но в этом была скорее заслуга моей тёщи – человека лёгкого, дружелюбного и общительного. Она относилась к тому же поколению, что и Смородинские, и скоро мы стали дружить домами.

Вскоре я ближе познакомился с Ф.Л. Шапиро, про которого знал, что Л.Д. Ландау приносил ему извинения за ошибочность критики его работы и цитировал его в своей «Квантовой механике». После защиты кандидатской диссертации передо мной и, как я теперь понимаю, в не меньшей степени перед Фёдором Львовичем, стал вопрос: чем мне заниматься дальше? Идей у меня было много. Особенно интересным мне тогда казалось изучить возможность существования орто- и парасостояний в воде*, что представлялось важным и с физической, и с биофизической точки зрения.

* Эти состояния через 30 лет были действительно обнаружены, но только в парах воды.

Но Фёдор Львович думал по-другому. Он деликатно заставлял меня снова и снова идти в библиотеку, просиживать там дни, недели, месяцы, выискивая новые идеи, задачи, эксперименты и предложения. Раз или несколько раз в неделю, в зависимости от «улова», я приходил к нему и рассказывал научные новости, иногда не очень уверенно предлагая попытаться поставить тот или иной эксперимент или решить ту или иную проблему, и всегда получал аргументированное объяснение, почему как раз этого делать не нужно. Так продолжалось довольно долго – года полтора. Я заметно повышал свой научно-интеллектуальный уровень, ставил некоторые не очень сложные эксперименты, даже опубликовал описание одного из них в «Письмах ЖЭТФ», но найти задачу, постановка которой понравилась бы Фёдору Львовичу, не мог.

Однажды в середине 68 года я принёс из библиотеки информацию о возможности создания сверхчувствительного сверхпроводящего интерферометра. Было ясно, что с помощью такого прибора можно поставить целую серию красивых экспериментов, в частности, макроскопический опыт по проверке самой актуальной, как тогда казалось, задачи – нарушению СР-инвариантности. Фёдор Львович с энтузиазмом поддержал постановку такого эксперимента и тем самым определил мою профессиональную специализацию почти на два десятилетия вперёд. Мне нравилась такая тематика, так как после построения интерферометра открывалась возможность принципиально новых подходов к ряду задач фундаментальной физики.

Однако первые годы моих занятий тем, что позже стало называться сквид (сверхпроводящий квантовый интерференционный детектор), были очень трудными – ничего не получалось. Вообще-то сейчас, по прошествии десятилетий, и после того, как я сам приобрёл опыт организации научных исследований, пробыв больше десятка лет начальником крупного научного отдела, а потом директором института, мне стало понятно, что Фёдор Львович «пожадничал». Он толкнул меня на довольно сложную разработку без достаточной инженерной поддержки.

Сквиды требуют от персонала высокой квалификации в криогенике, электронике и точной технологии. После приобретения необходимого опыта эксплуатация этих устройств оказывается несложной. Но на раннем этапе сложностей было столько, что она, казалось, граничила с искусством. Да и просто технически это было трудоёмко. Чего стоило самое простое – заливка жидкого гелия в хрупкий стеклянный сосуд Дьюара с одновременной закачкой испаряющегося гелия в баллоны высокого давления? По-моему, эта процедура устоялась ещё во времена Камерлинг-Оннеса, а у нас она велась на нервах из-за необходимости одновременного контроля за хрупким криостатом, за газгольдером, за компрессором и за баллонами высокого давления, которые располагались в разных концах и на разных этажах внутри лабораторного корпуса и снаружи него, а нас было слишком мало. Но это так, мелкие неудобства, усугубляемые требованиями техники безопасности, главное – в сосуде Дьюара должна была работать радиоэлектронная и сверхпроводящая начинка, а они не работали. Все заливки шли впустую.

Когда я начал заниматься этой проблемой, мне в помощь были выделены один инженер и один лаборант. Оба практически без каких-либо навыков работы с жидким гелием и далёкие от электроники. Да и мой опыт работы с криогеникой тогда был весьма мал, а знание малошумящей электроники ограничивалось ламповыми устройствами, а тут нам самим предстояло разработать малошумящий усилитель на полевых транзисторах и совсем непростую систему обработки сигнала, называемую модулятор-демодулятор, поддерживающую обратную связь в приборе. Вообще-то, ситуация с криогеникой и, особенно с электроникой, была ещё сложнее: сначала нужно было ещё понять, что конкретно и с какими параметрами требуется разработать. Но главное было, конечно, «изваять» работоспособный контакт Джозефсона с размерами порядка 10–5 см и нужной величиной сверхпроводящего тока, который выдерживал бы несколько циклов охлаждений от комнатной температуры до гелия. Заливки гелия в криостаты со сверхпроводящими устройствами шли непрерывно, серии измерений регулярно заканчивались в час-два ночи. Сил это требовало очень много, но результатов не было. Мои сквиды не работали.

Сначала Фёдор Львович почти каждый день заходил в лабораторию, спрашивал, как дела, часто «стрелял» сигаретку, и, услышав, что ничего хорошего нет, как казалось, погрустнев, уходил. Так время шло до 1971 года. К этому времени приход Фёдора Львовича уже не радовал, а скорее пугал необходимостью оправдываться, объясняя, почему опять ничего не получилось. По-видимому, у него теперь укоренилось впечатление, что решить задачу мы не способны, и нужно нас «переключать» на нейтронную тематику. Лаборанта забрали. Но ни о чём, кроме сквидов, я слышать уже не мог. К нейтронной физике у меня никакого интереса не было, а Фёдор Львович потерял интерес к моей работе. Таким образом, постепенно наше общение, бывшее ранее почти ежедневным и почти дружеским, полностью сошло на нет. Ситуация приближалась к конфликтной.

Наконец в 1971 году нам сопутствовал успех – заработал первый сквид. Это был первый сквид в России и второй после Америки в мире. Фёдор Львович пришёл в нашу лабораторию радостный, уже услышав от кого-то об этом успехе, и сказал, что рад видеть, что мы сами себе сделали подарок. По прошествии года мы научились делать сквиды достаточно стабильно, процедура их изготовления становилась всё более рутинной. В то время интерес научного сообщества к квантовым макроскопическим приборам, какими являются сквиды, не был насыщен, и в мою лабораторию потёк ручеёк визитёров.

В нашу лабораторию пришёл проф. Д.А. Киржниц (ФИАН)

Рис. 3. В нашу лабораторию пришёл проф. Д.А. Киржниц (ФИАН). (Вероятно 1973 г.)

Это явление имело две стороны. Во-первых, было, конечно, лестно то внимание, которое проявляли известные учёные к нашей работе, но, с другой стороны, давать одни и те же объяснения о природе квантовой интерференции в макроскопических приборах становилось довольно скучным делом. Чтобы преодолеть это и сделать визит нашего очередного гостя более живым, сама по себе возникла новая процедура. Сначала в своём кабинете у доски я рассказывал гостю о квантовании магнитного потока, интерференционном эффекте Джозефсона и особенностях макроскопических квантовых объектов. При этом я рассказывал, какую высокую чувствительность к магнитному полю реально имеют эти макроскопические квантовые приборы – сквиды.

В конце концов, я задавал вопрос: «Не хотите ли Вы посмотреть это в «живом» виде?» и, конечно, получал ответ, что именно для этого мой гость и пришёл. Тогда наш путь лежал из кабинета в лабораторию, которая располагалась напротив кабинета через коридор. Я, вежливо пропуская гостя вперёд, отставая от него на полшага, незаметно клал в карман небольшой магнит, который заранее специально был положен на шкаф около двери. Зайдя в лабораторию, которая была метров 10 в длину и почти столько же в ширину, я оставался около дверей, а гость уходил в дальний конец лаборатории, где стоял криостат со сквидом, осциллографы и другая аппаратура. И только тут я «совершенно неожиданно» вспоминал, что с применением квантово-механического уравнения Шрёдингера к макроскопическим объектам не всё так просто – кроме чувствительности к магнитному полю квантовый макроскопический прибор проявляет некую «лингвистическую» чувствительность, а именно проявляет реакцию на произнесение некоторых слов. Даже, точнее, установлена его реакция только на одно слово – «жопа». Действительно, при произнесении этого слова вслух, стрелка прибора заметно отклонялась – это я, стоя в другом конце лаборатории, немного смещал ногу и с ней магнит, лежавший в кармане брюк. «Покупались» практически все и затем втягивались в весёлую дискуссию о том, что вызывало отклик прибора: упоминание о части тела или резонанс с состоянием души. Несмотря на все мои рассказы об очень высокой чувствительности к магнитному полю, представить себе, что с расстояний около 10 метров можно влиять на прибор без сколько-нибудь заметного движения, казалось неправдоподобным.

М.И. Подгорецкий

Рис. 4. М.И. Подгорецкий

Были, конечно, и мои «неудачи». Профессор Михаил Исаакович Подгорецкий, прошедший войну командиром батареи, был серьёзным и обстоятельным человеком, тонким знатоком квантовой механики. Позже, когда он стал моим ближайшим старшим другом, я его узнал близко. Тогда стало ясно, что такая шутка с ним и не могла пройти. После моих слов о странной лингвистической чувствительности прибора он просто с неким неудовольствием буркнул что-то типа: «Боря, что за чепуху вы говорите».

Бруно Максимович Понтекорво разоблачил меня своим особенным способом. Он, будучи многоязычным, после некоторой растерянности от моего заявления что-то быстро забормотал себе под нос и, как оказалось, выяснил, что прибор действительно реагирует только на одно слово, но обязательно произнесённое по-русски. Ни на итальянский синоним, ни даже на английский реакции у прибора нет. «Так не должно быть. Сознавайтесь в чём здесь фокус?» – спросил смеясь Бруно Максимович. Пришлось сознаться.

Б.М. Понтекорво и М.И. Подгорецкий

Рис. 5. Б.М. Понтекорво и М.И. Подгорецкий

Зато потом я от души «отыгрался» на другом госте, своём друге, известном физике N. Этот блестящий эрудит и порядочнейший человек был неспособен себе представить, что показания научного прибора могут быть умышленно сфальсифицированы. Благодаря своей природной наблюдательности, он обнаружил, что величина отклонения стрелки прибора примерно пропорциональна громкости, с которой он произносит слово «жопа». Присущая ему любознательность вызвала желание изучить эту зависимость и проверить её линейность, что заставило его, совсем не хилого тогда человека, орать это слово так, что это породило некоторое изумление и объяснимое любопытство у людей, работавших в соседних лабораториях. Некоторые стали заглядывать в нашу дверь со смущённой улыбкой и с вопросом: «Что у вас здесь такое происходит?»

Но Фёдор Львович в это время уже был смертельно болен и ничего этого не знал, но как мне рассказывал Смородинский, он радостно смеялся, услышав от него о визите в мою лабораторию и его – Смородинского – знакомстве с «лингвистическими» способностями нашего квантового макроскопического прибора.

В общем, на решение задачи, выбранной Фёдором Львовичем, – создание и применение сквидов – сил было положено много, но и научную отдачу они имели заметную. С их помощью удалось впервые ввести ограничение на дипольный электрический момент электрона, тем самым определив границу нарушения СР-инвариантности (или, другими словами, на границу эффектов, связанных с обращением времени). Этот результат даже вошёл в международный атлас свойств элементарных частиц.

Другой интересный эффект – это эффект общей теории относительности. Согласно ей в присутствии гравитационного поля с перекрёстными компонентами метрического тензора происходит «искривление» электрической и магнитной восприимчивости вакуума – в присутствии такого гравитационного поля под действием электрического поля в вакууме возбуждается магнитная индукция и наоборот. Попытка обнаружить такой эффект, проведённая нами с помощью сквида, позволила определить его верхнюю границу.

С академиком С.С. Герштейном на фоне Лаборатории теоретической физики в Дубне

Рис. 6. С академиком С.С. Герштейном на фоне Лаборатории теоретической физики в Дубне

Довольно красивый результат дало применение сквидов в медицине. В частности, на базе сквида нами был построен первый в СССР магнитный кардиометр, имевший значительные преимущества по сравнению с электрокардиографом. К сожалению, в практику он не пошёл в первую очередь из-за большой его сложности и трудности эксплуатации.

Были и другие эксперименты. Обсуждалась идея применения сквида для поиска нейтрино. Однажды В.Б. Брагинского, С.С. Герштейна и меня по этому поводу пригласил Я.Б. Зельдович, но дальше этого обсуждения дело не пошло.

В начале 80-х мне удалось написать теорию высокочастотных сквидов. Объединение теории и практики особенно радовало многих специалистов целого ряда НИИ, разрабатывавших технику для нужд обороны, стажировавшихся в нашей лаборатории. Сами такой тематикой в международном институте мы не занимались, но зато у нас работал целый ряд учёных из Чехословакии, ГДР, Польши, Венгрии и других стран, которые привносили много полезного в нашу научную жизнь, да и повседневную тоже.

Навыки, полученные при работе с низкотемпературными сквидами, позволили нам создать первые высокотемпературные сквиды, обогнав в этом и американцев, и все другие мировые лаборатории. Но потом последовал закат. Я потерял к этой проблематике интерес, переориентировавшись на астрофизику.

Друзья-теоретики М.И. Подгорецкий, Г.И. Копылов и Я.А. Смородинский

Рис. 7. Друзья-теоретики М.И. Подгорецкий, Г.И. Копылов и Я.А. Смородинский. (Дубна, 1974 г.)

Началось это с того, что летом 1981 года меня пригласил в гости мой друг чл.-корр. Д.А. Киржниц, у которого, когда я приехал, уже был незнакомый мне ранее профессор В.И. Григорьев из МГУ. Они-то за коньяком и обратили моё внимание на опыты П.Н. Лебедева, которые тот провёл ещё в 1911 году. П.Н. Лебедев с помощью очень чувствительного по тем временам магнитометра изучал намагничивание быстро вращающихся металлических образцов. В.И. Григорьев создал теорию этого эффекта и просил меня проверить её на новом техническом уровне, используя сквиды.

Такую установку мы сделали, но она оказалась довольно сложной. Т.к. быстро вращать металлическую болванку в гелии невозможно, пришлось вводить в криостат со сквидом тёплый объём. Магнитный подвес использовать было нельзя из-за влияния магнитного поля на сквид, а вращение в подшипниках приводило к биениям, что тоже мешало измерениям, ведь при этом их нужно было вести в магнитном вакууме. Хорошо, что соответствующие исследования и разработки получения магнитного вакуума были у нас сделаны ранее.

В целом, сложностей было много и усилий тоже. Но теперь в силу своего возросшего статуса, взявшись за эту работу, я мог её обеспечить необходимым количеством конструкторов, инженеров, механиков, электронщиков и лаборантов. В конце концов, всё-таки удалось внутри криостата в магнитном вакууме раскрутить примерно килограммовую ампулу с жидкой ртутью до частоты близкой к 1 кГц. В ряде серий проводившихся экспериментов, казалось, мы видим положительный эффект, который я называл «бароэлектрическим».

C проф. М.И. Кагановым (Институт физ. проблем)

Рис. 8. C проф. М.И. Кагановым (Институт физ. проблем). (Дубна, примерно 1985 г.)

По поводу этих измерений я консультировался с таким экспертом как академик Ю.В. Шарвин, и, конечно, обсуждал результаты этих измерений со многими доступными теоретиками (цитируя Г.И. Копылова – «собрав профессоров кагал...»). Особенно часто, конечно, с самыми близкими друзьями – энциклопедически эрудированным в физике М.И. Подгорецким и сильнейшим советским специалистом по теоретической физике металлов М.И. Кагановым.

В итоге пришлось прийти к заключению, что то, что мы видим на опыте – это паразитные наводки, настоящий эффект отсутствует, а теория Григорьева не работает.

И всё-таки я понял, что эффект электрической поляризации, индуцированной тяготением, должен существовать, но не в металле, как думал В.И. Григорьев, а в плазме – такой, которая образуется внутри космических тел, и это должно быть причиной возникновения у них магнитного поля. Осмысливание этой задачи потребовало нового многолетнего углубления в статфизику, физику плазмы, астрофизику и т.д. Сквиды стали не нужными и ушли в прошлое.

Из семейного архива. Мусик (Каганов), дядя Миша (Подгорецкий) и я

Рис. 9. Из семейного архива. Мусик (Каганов), дядя Миша (Подгорецкий) и я. (Начало 90-х)

Результатом стала теория внутреннего строения звёзд, учитывающая электрическую поляризацию плазмы, возникающую под действием их собственного гравитационного поля. Эта теория хорошо согласуется с соответствующими данными астрономических измерений. Таким образом, лет примерно через 25 после разговора с Киржницем и Григорьевым результат моего увлечения астрофизикой можно увидеть на сайте bv-vasiliev.narod.ru

Кажется, к Ф.Л. Шапиро и сквидам это не имеет прямого отношения.

При внимательном подходе оказывается, что хотя выводы, вытекающие из моей теории, радикально меняют взгляд на физику звёзд, сама теория не содержит никаких новых физических изобретений. Она могла бы быть построена другим учёным предыдущего поколения на несколько десятков лет раньше, сразу после того как стало ясно, что звёзды состоят из плазмы и выяснены её основные свойства. Вполне возможно, что и я мог бы решить эту астрофизическую задачу в более молодые годы. Не в почти 70 лет, а тогда, когда все горизонты были шире и в пространстве, и во времени. Но тут я начинаю думать, что, по-видимому, всё-таки этап работы над сквидами, стимулированный Ф.Л. Шапиро и отнявший у меня столько времени и сил, был необходим для становления меня как учёного, а потому он был важной ступенью для последующего перехода к астрофизическим проблемам.

 

Дата публикации:

24 октября 2017 года

Электронная версия:

© НиТ. Cтатьи, 1997